Ровно 74 года назад июль был особенно жарким для Беларуси. Советская армия гнала фашистов с белорусской земли, постепенно возвращая к мирной жизни тех, кто пережил три страшных года оккупации. Какими были эти три года? Об этом рассказывает 82‑летняя бобруйчанка Ирина Ивановна ВОРОНОВА.

1

На кого нас бросаете, хлопцы?

— Когда началась война, мне уже исполнилось шесть лет, все помню отчетливо, — рассказывает Ирина Ивановна. — Как родился братик Боренька 3 июня — за три недели до начала вой­ны. Помню, как двое суток до прихода немцев страшно бомбили железнодорожную станцию «Бобруйск». Мы тогда жили в своем доме в районе вокзала, на улице Станционной, по сути дела, в центре этого ужаса. Бомбы летели и падали везде… Эти два дня мы сидели в огороде в ямке, которую мама сверху забросала сухими ветками… Что мама еще могла сделать?

По словам моей собеседницы, даже малолетние дети чувствовали приближение чего-то страшного. Дети стали как старики, слушали все разговоры взрослых, запоминали. И уже совсем не интересовались детскими играми. Жизнь враз изменилась. В начале войны шла спешная эвакуация. Вся железнодорожная станция была заставлена эшелонами: с партийными документами, начальниками и их семьями. Люди стягивались к станции с чемоданами, какими-то баулами. В основном уезжали бобруйчане зажиточные. А соседи по Станционной видели все это и плакали.

По улицам города день и ночь шли отступающие войска. На обочине дороги, по которой брели военные, голосили женщины: «На кого нас бросаете, хлопцы?». А те хлопцы — уставшие, грязные, оборванные — лишь опускали ниже головы… У кого перевязана рука, у кого — голова, кто еле волочет ногу… На подводах везли тяжелораненых. Стоны. Уставшие лошади тянули орудия.

— Я подолгу с другими детьми смотрела на отступающих. Мне тогда казалось, что они все спят на ходу. Спрашивала у мамы: как это можно спать на ходу?

А взрослые говорили: правильно, что войска командиры отводят за Березину. Какие из этих хлопцев вояки? Только всех перебьют…

1
Ирине Марченко 16 лет

Переправа, или взорванный мост

— В деревне Крупичи за Березиной жила сестра мамы. Вот мама и решилась: собрала в узелок Борины пеленки, бутылку воды, кое-что из съестного. В одну руку — братика, другой держала меня. Так и пошли за отступающими военными. Молоко у мамы за два дня бомбежки пропало, братик плакал, мама могла покормить его только сладкой водой…

Беженцев было много. Когда пришли к мосту за улицей Урицкого, увидели там настоящее столпотворение: смешались в кучу техника, военные, гражданские. Какой-то осипший офицер постоянно кричал в рупор, мол, не напирайте, люди, не спешите. «Пройдут по мосту военные, тогда пропустим и вас». А стояла жара страшная. Люди искали хоть какое-то укрытие в тени под деревом. И ждали, когда пройдут все военные. Не дождались. Прошла по мосту на тот берег Березины только техника, оставалось еще много военных. Всем гражданским и военным было велено отойти. Мост взорвали. Военные сразу же все попрыгали в воду: кто на бочках, кто в лодке, кто за лодку держался, кто просто вплавь. А гражданские на берегу поплакали-поплакали, да и стали возвращаться назад.

Когда пришли на улицу Станционную к своему дому, оказалось, что замок на двери сбит, все из дома растащено. Позже Марченко (девичья фамилия Ирины Ивановны) примечали свое имущество у одной семьи на соседней улице, но об этом помалкивали. Вскоре тот хозяин пошел в полицаи, и мы боялись свое спрашивать.

Как вспоминает Ирина Ивановна, немцы появились в Бобруйске в районе вокзала одновременно с их возвращением домой. Въезжали фашисты по Слуцкой дороге. Гоготали, как кони. Веселые, с губными гармошками, на мотоциклах и машинах, зеленых грузовиках со скамейками вдоль бортов внутри. Выхоленные, довольные собой.

— А мы только что видели наших — отступающих, голодных и босых… Почему так получилось?

Родители говорили детям: не подходите к немцам, это звери. А дети не понимали: почему звери? Вроде бы такие же люди, как все: голова, руки, ноги. Маленькая Ира со сверстниками целый день не отрывалась от забора, все смотрела в щелочку: какие они, эти немцы?

Три года в сарае

1

А на послезавтра немцы пришли во двор, семью из дома выгнали.

— Выбросили, как щенков. Вещи забрать не разрешили. На собственный двор больше не пускали. Живи как хочешь и где хочешь. Какие-то вещи выбросили из дома на помойку в нашем дворе, мы тайком пытались там что-то найти. Когда пробирались во двор, немец делал предупредительный выстрел в воздух. В доме поселились два немецких офицера и их денщик-солдат. Нас пожалела соседка: пустила жить в сарай, где до этого держала поросенка. Позже, с наступлением холодов, на зиму переселялись к ней в дом. И так три года жизни в сарае. Караулили, когда денщик с нашего двора куда-нибудь отлучится, тогда устремлялись к помойке. Счастье было, когда находили там куски позеленевшего хлеба, вымакивали остатки немецких консервов из жестяных банок.

Как жить? Чем кормиться? Мама пошла по людям: кому полы помоет, кому постирает, а ей за это что-то дадут. Кто-то золото на рынке менял на продукты. У Ириной мамы золота не было.

Голодали. Позже, когда мама познакомилась со «смоленскими девками» — их почему-то тогда на улице все так называли, — стало чуть легче. Эти две девки приехали вместе с немецкой солдатской кухней, кухня развернулась при доме на углу улицы Станционной. Девки работали на кухне, чистили там картошку.

Мама предложила тем девкам стирать и убираться у них в доме за картофельные очистки. Вечером «смоленские девки» тайком передавали маме очистки. Ирина Ивановна как сейчас помнит рецепт тех блинов. Очистки мама мыла, сушила, перемалывала на мясорубке, замешивала с водой и пекла в печи блины. Как же вкусно было хрумкать те блины! Собирали лебеду, мокрицу. От травы у всех болели животы.

Иногда «смоленские девки» передавали немного крупы и кости, чтобы сварить для маленького Бори бульон. Какой же Боря был бледненький и худенький! Весь светился, на головке сквозь прозрачную кожу блестели голубенькие жилочки. Постоянно просил кушать. Первое слово его было «ням-ням». Если кто заходил, он сразу протягивал ручонки и просил: «ням-ням». Мама постоянно искала работу, братика смотрела Ирочка.

Всех заедали вши. Мыла не было. Вместо него использовали золу из печки. Иногда девки давали маме обмылки, чтобы можно было вымыть голову.

1
Немецкое кладбище возле Никольского собора

«Айн» или «цвайн»?

Ирочка навсегда запомнила виселицу в районе станции «Бобруйск». Там повешенные были почти всегда. Вешали партиями. Все повешенные были у немцев партизанами. Каждому крепили табличку «Партизан». Самое страшное в том, что на эти повешения сгоняли всех жителей окрестных улиц. Сгоняли фашисты с собаками. Не спрятаться, не укрыться. Не смотрели на возраст: старики или малые дети. Так Ирочке много раз приходилось видеть эти повешения. Боренька на руках мамы ничего еще не понимал, а Ирочка в ужасе смотрела, как дергается в петле человек, как вываливается у него язык… Мама пыталась глаза дочке закрыть, иногда это получалось, иногда — нет. Ира потом всю ночь кричала во сне… Это были самые жуткие сны в ее жизни.

1

Фашисты ввели такую «моду»: если где в перестрелках гибли немецкие офицеры и солдаты, то вскоре в Бобруйске устраивали облавы. Ставили в ряд всех, кого удалось схватить, человек тридцать или пятьдесят, расстреливали каждого второго. Хватали всех прохожих, кто попадется. Мама ругала Ирочку, чтобы та сидела дома. А любопытство звало на улицу. Однажды по весне, в 42‑м или 43‑м, девочке не удалось увернуться от немцев, схватили с другими. Поставили всех в ряд у забора. Мама рвалась к дочери, ее отбросили под противоположный забор. Ирочка видела, как мама ползала на коленях, ужасно кричала… А Ирочка испугаться и не успела. Немец рассчитал: айн, цвайн… Ирочка попала на «айн». Осталась жива. Всех, кто попал на «цвайн», тут же у забора немцы расстреляли и ушли. На глазах Ирочки соседи забирали своих убитых родных по домам, голосили…

Таких расстрелов на Станционной за годы войны было не менее пяти.

Однажды Ирочка с другими детьми видела воздушный бой. Дети плакали и просили Бога помочь летчику. Его самолет упал где-то между железной дорогой и городом, в районе нынешних комбината хлебопродуктов и горгаза.

Пасха 44‑го: ломтик хлеба с сахаром

Как вспоминает Ирина Ивановна, в начале войны квартировали в Бобруйске в основном все молодые и выхоленные немцы. Одни уезжали, заселялись вновь приехавшие. В 44‑м немцы были уже совсем другие. Постарше и человечнее. Понимали, куда клонится война.

В доме Марченко сменился денщик и офицеры. Частенько этот немолодой денщик подзывал к себе ребятню: «Киндер, ком-ком», чем-то угощал.

Ирина Ивановна навсегда запомнила Пасху в 44‑м. Ее мама тогда сидела и плакала: «Какой уж тут праздник? Детям в рот дать нечего…». И тут появился тот денщик, принес целую буханку «эрзац»-хлеба! Хоть и позеленевшего по краям, но хлеба! Дал и сахара — полную крышку от немецкого котелка. Мама хлеб бережно поскребла, всем досталось по куску, посыпала сверху сахаром, вскипятила воды на чай. Это был настоящий праздник и полное счастье! Тот хлеб по ломтику мама растянула на целую неделю.

Яркая картинка детской памяти — старое еврейское кладбище, где позже сделали городской парк, построили кинотеатр «Мир». Фашисты танками прошлись по кладбищу, поломали все памятники. Из земли торчали кости. Ненавидели так евреев. И тщательно ухаживали за своим кладбищем у Никольского собора. Собор открыли для прихожан, Ирочку мама брала с собой в церковь. Рядом с церковью она запомнила березовые кресты, ровные ряды могилок, каски на крестах. К могилкам не подпускал часовой. А в церкви священник вел двойную службу. Немцы приказывали ему на службе поминать их солдат и офицеров, священник выкручивался как мог, для вида якобы поминал, когда в собор заходил немецкий патруль с полицаями. Как только патруль уходил, священник молился за здоровье советских солдат и желал победы Красной армии.

1
Узнаваемое место: на заднем фоне кинотеатр "Товарищ"

Без козы и чемоданов…

Запомнилось и другое. На аэродроме возле авиагородка стояли немецкие бомбардировщики. В авиагородке квартировали летчики. Регулярно на улицу Станционную вечером приезжал специальный автобус за женщинами. Были такие молодые женщины, что шли в этот автобус, их никто не заставлял. Шли, чтобы ублажать фашистов. А те давали им шоколадки, водили на склады, где было добро от убитых в Каменке евреев, разрешали выбирать одежду, обувь, посуду. Женщины выбирали, что хотели. Мама Ирочки стирала тем женщинам одежду, иногда и ее детям перепадали от них шоколадки.

Одна женщина с соседней улицы в открытую жила с немецким офицером, его называли «комендантом». Служил он в комендатуре. У той женщины была маленькая дочка. Когда фашисты отступали, немецкий офицер заехал за своей женщиной на машине, погрузили ее вещи, чемоданы и даже козу. А через день женщина вернулась с дочерью, без козы и чемоданов. Ее спрашивали: «Зачем ты жила с фашистом?». А та в ответ: «Я спасала своего ребенка от голода». И на этом все. Правда, она не осталась жить в Бобруйске, чтобы не кололи ей глаза вопросами. Вышла замуж и уехала. Надо сказать, что все те местные молодки, что ездили на аэродром, вскоре повыходили замуж и поуезжали из Бобруйска.

Гестапо и бабка Комариха

Незадолго до освобождения немцы словно озверели. Стреляли без предупреждения в каждого, кто им не понравился. Давали фашистам много шнапса. Они постоянно ходили пьяные, орали, горланили. Хватали молодежь и детей. Молодежь отправляли на работы в Германию, детей — в концлагерь по забору донорской крови в Красный Берег.

Ирина Ивановна помнит, как к ним на улицу раз в неделю приезжала большая зеленая машина с красным крестом, немцы отлавливали детей, ходили по хатам. Мама прятала Ирочку в яме в огороде, сверху накладывала поленьев, засыпала песком. А злой полицай регулярно наведывался и требовал: где девочку дела? Не верил, что девочка в деревне у сестры.

Однажды в 44‑м у мамы на рынке что-то спросил прохожий. Кто-то донес. Маму схватили за связь с партизанами. Забрали в гестапо, там жутко били: кулаками, ногами, коваными сапожищами, плетками... А потом бросили умирать на улице.

Люди ее подобрали, принесли домой. Месяц она лежала, не поднимаясь. Была вся в синяках. Каждый день приходила бабка Комариха, лечила ее наговоренной водичкой и примочками из трав… На ноги поставила, но от тех побоев мама так и не оправилась, все болела, после освобождения лечиться особо было негде, долго она не прожила.

Кто страшнее: немцы или покойники?

Когда фронт стал наступать, мама решила детей спрятать от гибели. В городе стоял гвалт. Озверевшие фашисты оказались в «бобруйском котле». Все люди старались где-то спрятаться, уйти. Куда идти? Бобруйск тогда заканчивался в районе зеркальной фабрики. А от станции «Бобруйск» до мясокомбината тянулась железная дорога. 28 июня вечером пошли вдоль этой дороги. Стояла страшная жара. К ночи пришли на кладбище на Минской. Нашли там вырытую могилу. Спрятались в ней.

— Я, девятилетняя, боялась покойников и плакала, — вспоминает Ирина Ивановна. — А мама спрашивает: кого боишься больше — немцев или покойников? Я в ответ: немцев. Так молчи и не плачь, говорит.

Было слышно, что в Бобруйске творилось страшное. Позже соседи рассказывали, что озверевшие фашисты бросали людей в колодцы, забрасывали гранатами все ямы и блиндажи, где кто-то хотел укрыться. Мы в той могиле не спали всю ночь. Было очень страшно. А около трех часов ночи услышали шорох и тени. Я думала, покойники встали. А мама закрыла ладонью мне рот.

Оказалось, это были три наших солдатика-разведчика. В маскировочных плащ-палатках, касках. Расспросили, что делается в городе, где стоят немцы. Дали фляжку с водой и по кусочку сахара. Сказали сидеть на кладбище до утра. Пообещали, что утром будут брать Бобруйск. Начинало светать. Под утро в городе поднялась страшная стрельба. Казалось, стреляют везде, кроме кладбища. А потом все затихло. Где-то около девяти утра после грохота и стрельбы наступила сплошная непривычная тишина.

— Мы с мамой просидели на кладбище до полудня. А потом с оглядкой осторожно пошли в город. Ни одной живой души. Прошли район столовой возле зеркальной фабрики. И тут началось. Страх Божий: на дороге валялись велосипеды, чемоданы, трупы людей, убитые лошади, подбитые танки и орудия, брошенные ящики со снарядами, пулеметы, автоматы… Возле нашего дома на Станционной стоял подбитый танк, рядом — трупы фашистов. Чуть дальше по улице прошли — там люди радуются. Песни, смех, девчонки с солдатами танцуют, стоит солдатская кухня, всех угощают. Увидев нас, все враз замолчали: двое замученных грязных детей с мамой… Потом надавали нам галет, сухарей, сахара. А мама плачет и сквозь слезы мне бормочет: доченька, все кончилось… Это я от радости…

В свой дом сразу идти побоялись: вдруг в подполе спрятались немцы? Ночевали на огороде в борозде. А утром попросили солдата пострелять в погреб из автомата. Он пострелял: заходите смело и живите! Проветривали чужой немецкий запах. Нашли на печке конфеты, но мама заподозрила, что они отравленные: лучше не ешьте…

Для внуков и правнуков

Спустя много лет Ирина Ивановна специально для внуков сделала фотографии близких, погибших на войне. Пропал без вести на фронте брат ее папы Василий Данилович Марченко, в 43‑м погиб брат мамы Александр Федорович Орешко. Их имена есть в книге «Память».

— Я и раньше много раз думала о том, что все мои воспоминания нужно записать, — признается Ирина Ивановна. — Внучка давно просила: бабушка, запиши. А как мне все это писать? Тут свои заботы о больном муже… Да и мои «вочы» уже не смотрят… А сейчас вы, журналист, мою большую задачу и выполнили. Для внуков и правнуков. Пусть почитают, как это было.

Галина ЧИРУК

Фото из домашнего архива И. И. ВОРОНОВОЙ, Бобруйского краеведческого музея

1

1

1
1970 год. И. И. Воронова крайняя справа

1

1

1

1

1

1

1

1

1

1

1
1953 год. И. И. Воронова



Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:




Веб-камера Бобруйска

Бобруйск в объективе

Варианты оплаты за услуги